Первые дни войны

17 сентября 2004 г.


Олег Александрович Филиппов

Гвардии сержант, мастер авиаприборов и кислородного оборудования.

Воевал в 134 гвардейском бомбардировочном Таганрогском Краснознаменном ордена Ал. Невского авиационном полку. (До 23 октября 1943 года — 86 БАП). Награжден медалями «За оборону Сталинграда», «За боевые заслуги» (дважды), «За взятие Кенигсберга», «За победу над Германией». Демобилизован согласно Указу Президиума Верховного Совета СССР от 20.3.46 как родившийся в 1921 году.

Из краткой характеристики:

…Тов. Филиппов в 134 ГвБАП с 1940 г. На протяжении всей службы служил примером дисциплинированности, исполнительности и организованности в работе. Развитый, энергичный.

В период Отечественной войны, участвуя на Юго-западном, Сталинградском, 4 Украинском и 3 Белорусском фронтах, обслужил 1584 успешных самолетовылетов. Материальную часть приборов и кислородного оборудования знает отлично и грамотно эксплуатирует ее в любых условиях.

В военное время целесообразно использовать мастером авиаприборов и кислородного оборудования.

Командир 134 ГвБАП, гвардии подполковник (подпись)

Олег Александрович (О.А.): — Родился я в 1921 году. Отец — бухгалтер, мать — работала медсестрой. Перед войной жил в Москве, на ул. Спиридоньевской, в старом двухэтажном доме, примыкавшем к жилому дому сотрудников СНК (Совет Народных Комиссаров). Рядом — аналогичный дом ЦК (Центральный Комитет тогда ВКП (б)), построенный на месте разрушенной церкви Святого Спиридона. С детворой из дома СНК дружили, но, пока не подросли, дрались с детьми из дома ЦК.

Осенью 1939 года, после призыва на военную службу, я был направлен в ШМАС (школа младших авиационных специалистов), в Киев. Готовили нас для войны с Финляндией, но война закончилась раньше, чем наступил наш выпуск. На последнем этапе началось практическое обучение на самолетах СБ (скоростной бомбардировщик). Аэродром находился рядом с Киевом, и туда ходили пешком. Как раз в это время погода была на удивление холодной, и отопление почему-то раньше времени отключили. В один из таких «походов» я простудился, заболел плевритом и был отправлен в госпиталь. Там видел обмороженных, прибывших с финской войны. А полк без меня улетел в Бессарабию, только что присоединенную к СССР. Задачу не скрывали — бомбовыми ударами сломить сопротивление, если такое будет. Но, к счастью, до бомб дело не дошло.

В апреле 1940-го по окончании ШМАС мне было присвоено звание сержанта, но из-за болезни вопрос о моей пригодности к службе решала комиссия. Решили дать мне три месяца отпуска для поправки здоровья.

И я поехал в Москву. Пофорсил в родном дворе в форме авиатора.

После отдыха у родителей направили меня в формировавшийся в Белой Церкви 86-й бомбардировочный полк на должность механика по кислородному оборудованию.

Кислородное оборудование — средство уменьшения потерь от зенитного огня: чем выше летаешь, тем труднее попасть. И истребитель не каждый доберется. На С. Б. и на Пе-2 (бомбардировщик Петлякова) оборудование одинаковое: у каждого члена экипажа свой кислородный прибор — «КПА-3 бис». Состоял он из баллона на 4 литра под давлением 150 атмосфер, редуктора, шлангов и кислородной маски.

Кислород привозили в 200-литровых баллонах, из которых мы перекачивали его специальными насосами в самолетные. Время расходования кислорода зависело от физиологических особенностей каждого члена экипажа и выполняемых действий. Специалист по кислородному оборудованию был один на эскадрилью. Основной потребитель кислорода — звено разведки, они часто на 7 тысячах метров ходили.

— Баллон высокого давления — источник повышенной опасности, а еще кислород и боевые условия. Например, причиной гибели дважды Героя Советского Союза А. Т. Карпова стал именно отказ кислородного оборудования на большой высоте на самолете английского производства «Спитфайр-9». Бывали ли у Вас случаи аварий, отказа оборудования?

О.А: — У нас в полку отказов или аварий не было ни разу — оборудование отечественное, надежное. Я, например, сделал больше 1500 заправок — и ни одного отказа, тем более аварии.

Из довоенных событий стоит упомянуть, как в Белой Церкви мне довелось участвовать в массовке на съемках фильма «Чкалов». На аэродроме снимался момент показательного воздушного боя моноплана и биплана, а нам отвели близкую по духу роль аэродромной братии, которая с крыльев огромного бомбардировщика ТБ-3 наблюдает за ходом этого боя и переживает. На съемках были актеры, загримированные под Сталина и Ворошилова. Увижу где «Сталина» и стараюсь поскорее смыться. И вроде понимаю, что он актер, но идет навстречу «сам Сталин», и не знаешь, что делать. Приветствовать или нет? Боязно сделать что-нибудь неправильно.

Из Белой Церкви в 1940 году 86 БАП был направлен на присоединенную Западную Украину, в район Тернополя. До войны полк состоял по штату из 5 эскадрилий по 12 самолетов в каждой и звена управления — еще три С. Б. Летчики и штурманы были офицерами, стрелки-радисты — рядовые и сержанты.

Личный состав полка разместили в городке Трембовле: офицеров с семьями — на квартирах, рядовой и сержантский состав — в казарме ранее дислоцировавшегося здесь польского кавалерийского полка. Поставили трехъярусные койки, и все уместились.

Под аэродром приспособили обычное поле.

До войны довелось мне полетать. Когда полеты учебные, у стрелка работы нет, но нужно соблюсти «центровку» машины. Можно и мешки с песком в кабине стрелка-радиста возить, но уговаривали нас полетать. И пока меня «катали», стрелок отдыхал на земле. У меня даже фотография где-то была: я в летном обмундировании вместе с летчиком и штурманом возле самолета стою. Ну прямо как после боевого вылета (смеется).

С наступлением лета рядовой и сержантский состав вывели в палаточный лагерь, находившийся рядом с аэродромом. Начались тревоги. Прибежим на аэродром, подготовим самолет к вылету, и… — «отбой».

За одну-две недели до начала войны часть летного состава убыла на завод, производивший Пе-2, для обучения на новой технике. А за пару дней до начала войны в полк прилетел первый Пе-2 для обучения на месте. Жизнь у этого самолета была короткой…

Лично у меня предчувствия, что «завтра война», не было. 22 июня я должен был играть в составе городской команды на областном первенстве по футболу. И настроение было соответствующее.

Но 21 июня в субботу начальство отдало приказ: отрыть в районе стоянок самолетов щели. Мы копали и ворчали — «и это вместо увольнения». А офицеры уехали к семьям, на аэродроме — только дежурные. А завтра…

В 3 часа ночи 22 июня объявили тревогу. Прибежали на аэродром, подвесили бомбы, прогрели двигатели, опробовали пулеметы. Самолеты были готовы к боевому вылету. Покрашенные сверху зеленым, снизу — светло-голубым, красиво стоят в линейку все пять эскадрилий. Проходит время, но отбоя не дают. И каждый занялся своим делом…

Кто-то из механиков стал копаться в машине — у механиков всегда есть работа. Кто-то улегся на траву, а несколько человек, и я с ними, отошли к свежевырытым щелям, сели. И вдруг с дальней стороны аэродрома, со стороны первой эскадрильи, на малой высоте появилась тройка самолетов. Только кто-то успел высказать предположение, что «вот и наши с учебы прилетели», как от самолетов отделилось множество предметов и раздались взрывы. Взметнулось пламя, в воздух полетели где крыло, где колесо… И тут налетевшие самолеты открыли пулеметный огонь. Спрыгнули в щель. Лежу, а на мне еще кто-то, и мысль: «Может, его не прострелят насквозь…»

Бомбежка закончилась так же неожиданно, как и началась. Вылезли из щелей, а на летном поле самолеты горят. Но наши, пятой эскадрильи, стояли последними, и до них не добрались.

Только пришли в себя, а тут еще одно звено противника в атаку идет. Все от стоянки машин бросились бежать в поле, в рожь, и попадали. Немцы бомбы побросали, а потом стали людей из пулеметов в поле расстреливать. Сверху ведь видно…

В критических ситуациях люди себя по-разному ведут. Запомнилось поведение стрелка-радиста Одинокого, фамилия такая запоминающаяся. Он сам, без команды, сообразил залезть в самолет и из бортовых пулеметов стрелял по атакующим самолетам. (Потом он летал в экипаже командира полка и прошел всю войну).

Потери в людях от этого налета были. Кого-то убило, кого-то ранило. Запомнилось, как на наших глазах падающей бомбой одному голову оторвало, когда он бежал, а тело еще несколько шагов сделало. А бомба эта не взорвалась… Убитыми и раненными занимались другие, а у технического состава своих проблем хватало.

Летный состав из Трембовля прибыл, когда бомбежка уже закончилась. Пожары потушили, сохранившиеся самолеты проверили. Потеряна была почти половина самолетов: часть не подлежала восстановлению, а часть не стали восстанавливать — хотя повреждения и небольшие, но времени даже на мелкий ремонт не было.

Летному составу отдали приказ — исправные машины перегнать на запасной аэродром. При взлете и рулежке еще несколько самолетов потеряли — подорвались на неразорвавшихся бомбах.

Пока приводили самолеты в порядок, в воздух по очереди поднимались дежурные самолеты и летали в районе аэродрома. Такой своеобразный пост воздушного наблюдения, оповещения, связи (ВНОС) организовали. Но что в воздухе творилось, не видел. Некогда было.

Когда все способные подняться самолеты улетели, техническому составу приказали собрать личные вещи и перебазироваться на запасной аэродром.

Натерпелись ужасов, но живы, и очень захотелось нам есть. Молодые были — по 18−20 лет. Заскочил в свою палатку, открыл банку «Сгущенное молоко с кофе» — мама прислала — и выпил, сколько смог. А потом забежали в столовую. Но не в свою, солдатскую, а в офицерскую. Там буфет остался открытым. Обслуживающий персонал убежал. Еды навалом. Пропадет ведь… И по кружечке пива выпили. Молодые были… (смеется). А в следующий раз пива уже после войны довелось… Правда, я и пивом, и водкой всю жизнь особо не баловался. Перед войной решили попробовать, купили четвертинку на троих — мне не понравилось. Да и спорт ограничивал. Я и не курил. А до войны некурящим пайковое курево заменяли шоколадом или, когда его не было, дополнительным пайком сахара.

Кстати, как раз с шоколадом связан единственный случай судебного разбирательства и наказания штрафбатом служащего технического состава нашего полка. Было это в самом конце войны. Однажды утром экипаж, принимая свой самолет, обнаружил, что бортовой «НЗ» (неприкосновенный запас для случая вынужденной посадки — высококалорийные продукты, галеты, шоколад и т. п.) «выпотрошен». Быстро выяснили, что виноват часовой — моторист другого самолета. (Дополнительной обязанностью технического персонала была охрана самолетов.) Дело серьезное — отсутствие НЗ понижает возможность экипажу спастись. Присудили штрафбат. В полк он не вернулся, но, поскольку это произошло в самые последние дни войны — наверно, даже не успел на передовой оказаться.

Что касается питания, у нас в полку столовая для летного состава во время войны была, в принципе, доступна и наземному персоналу. Ограничений на то, что покупается за деньги, не было. А на раздаче смотрят только на талон. И если есть талон в столовую летного состава, то никто не спрашивает, «летный» ты или «технический». Воздушные стрелки-сержанты, хоть и летный состав, но компанию все же с нами поддерживали, и их талоны иногда перепадали нам.

Про боевую работу наших летчиков не мне рассказывать. У нас с ними разная работа, в разное время, питание отдельно, отдых тоже. И разговоры разные…

Налетов вражеской авиации на наш аэродром, кроме лета 41-го, не помню. Мы все же бомбардировщики и стояли, как правило, на приличном расстоянии от фронта. Более того, запомнилось, что когда во время Сталинградской битвы мы стояли на левом берегу Волги рядом с железной дорогой, то немцы неоднократно пролетали прямо над нами, но бомбили не нас, а станцию и эшелоны. Наверно, это были более важные цели.

А однажды было такое: заходит на наш аэродром немецкий истребитель «Мессершмитт-109». С крестами… (смеется). Мы врассыпную, зенитки стрелять начали. Хорошо не сбили, успел сесть. Оказалось летчик Алелюхин, Герой Советского Союза, перегонял свежий трофей. Начальники перелет согласовали, но, как часто бывало, до исполнителей не довели. На Украине это было, в районе Сталино…

Вернусь к 22 июня… Хлебнули пивка, бегом к машинам — и на запасной аэродром. По дороге несколько раз колонну обстреляли, кто-то из местных. Но никого не ранили, и на новый аэродром добрались без потерь.

В этот же день полк и на новом аэродроме снова подвергся бомбардировке, теперь уже бомбили с высоты метров 500, и бомбами покрупнее. Но потерь было намного меньше.

И снова оставшиеся самолеты взлетели перебазироваться, теперь уже вглубь Украины, в Нежин. Остался один самолет, с ним техник, инженер нашей эскадрильи Шапиро и я, зачем меня оставили, не понял. Самолет отремонтировали, техника взяли на борт, и самолет улетел. А мы остались: я, инженер эскадрильи и шоферы машин: бензозаправщика, масловодозаправщика и легковушки-пускача. И поехали караваном на новое место базирования.

Таким и запомнился первый день войны.

После этого случая иногда на места вынужденной посадки Шапиро стал брать именно меня. Не знаю почему. Я ведь работал только с кислородным оборудованием. Может быть, он считал, что я везучий, приношу удачу, вот и брал как талисман. (Смеется). Кто-то из летчиков научил инженера Шапиро пилотировать У-2, и я летал вместе с ним. Арон Шавелеевич Шапиро потом инженером полка стал. Последний раз я его видел в 1946 году, совершенно неожиданно столкнулись в Москве на станции метро «Маяковская». Помните, там под куполом авиационные сюжеты. Я уже демобилизовался, а наш полк перебазировался на Дальний Восток. Мой бывший начальник стал уговаривать меня вернуться в авиацию. Обещал помочь. Но я уже настроился на гражданскую жизнь, на учебу…

— Наши коллеги выяснили, что Арон Шавелеевич живет в подмосковных Люберцах. В принципе, можно с ним связаться.

О.А.: — Это какая-то фантастика… 60 лет… Пока не готов воспринять эту новость…

В первый период войны, пожалуй, выделить что-нибудь не смогу. Наших самолетов становилось все меньше, и, наконец, остаток — самолеты и летный состав — передали более боеспособному полку, а «безлошадных» летчиков и техсостав 86 СБАП отправили в тыл на переформирование. И попали мы на Северный Кавказ, в Буденновск.

Переформирование — и смех, и слезы. Разместили нас в здании недостроенного театра. Кто в партере, кто на «галерке», а командир полка, конечно, — на сцене. (Смеется).

Самолетов для нас не было и в ближайшее время не ожидалось. До фронта далеко, а до дешевого вина близко, и командование «занимало» нас чем могло. Учили по книжкам самолет Пе-2, в городе патрулировали, а для штурманов устраивали ориентирование на местности — хождение по азимуту… по виноградникам. На эти «прогулки» брали с собой противогазные сумки — виноград набирать.

Этот благословенный край мы покинули весной 42-го. Немцы заняли Ростов и перерезали железную дорогу в центр. И потому в Казань нас направили обходным путем: через Кавказ к Каспию, дальше на барже в Красноводск. Вместе с нами через Каспий везли беженцев и эвакуированных. Среди них было много евреев. К ним с симпатией относились — мы знали, что с ними немцы делают. Во время перехода море было неспокойное, штормило. В море умерло двое гражданских. Помню, были рассказы о загадочных, особо разрушительных для здоровья свойствах штормов на Каспии. Из Красноводска — в Казань, где получили матчасть и проводили практическое обучение. В сентябре 42-го года обучение закончилось, и нас отправили на фронт. Экипажи и техники самолетов улетели на самолетах, а остальные отправились эшелоном через Москву.

В Москве командир разрешил мне навестить родителей, но строго предупредил, чтобы утром я был на вокзале. Маму застал больной, но встреча была радостная. Отца призвали в армию, но по возрасту на фронт не попал, охранял что-то в Подмосковье и имел возможность навещать маму. В это самое трудное время помогло то, что мой отец до войны работал со спортивными обществами, и их руководители ему помогли: на складах осталось большое количество спортивных трусов, футболок, не числящихся как материальные ценности — в городе во время войны футбольные трусы не нужны никому. Их возили в деревню и обменивали на масло, яйца, творог, молоко… С командирами делились… Так удалось маму спасти… Я до сих пор помню, как отец и мать стояли и, пока могли видеть наш поезд, махали мне руками.

Из Москвы мы попали под Сталинград… А потом наш аэродром располагался в Житкуре. Это — посреди степи, практически все доставляли на верблюдах. Жили в землянках, точнее, в ямах в земле. Стены закрывали чехлами от самолетов, не вернувшихся из вылетов.

Высунешь голову, и над снегом в степи только твоя голова и торчит. Ну прямо как сурки… (смеется).

Дерева не было, и, чтобы топить печки, воровали тару от бомб. Ее надо было сдавать, за недостачу грозили трибуналом, но даже командиру полка тепла хочется… Умудрялись в таких ямах и бани устраивать. Но в них мылись не когда грязные (улыбается), а по расписанию.

Трудно зимой технику обслуживать. С винтиками-гаечками в перчатках не поработаешь, а без них пальцы быстро застывают. Погреешь их дыханием или в карманах, и опять за работу. А порой плюнешь на палец, приморозишь гаечку, наживишь ее с пальца, после этого за инструмент берешься.

Катастроф в полку не припомню. Были поломки при посадке, но чтобы летчики гибли в катастрофах — нет, при мне не было.

Замполит полка на боевые задания летал, остальные политработники у нас были нелетающие. Какая политработа велась? Да никакой. У нас же как конвейер — все время необходимо было поддерживать самолеты в боевом состоянии. Вот перед войной пожилой политрук политинформациями нас развлекал: «У нас с Германией торговля растет, ля-ля, ля-ля»… А утром немец как вдарил — и куда этот политрук девался. Не помню я и особиста.

Про потери… кто, когда, и как погиб, подробности в памяти не остаются… На смену погибшим приходили новые. Потери в полку по времени очень неравномерны. Последние значительные потери были в самом конце, в Восточной Пруссии.

У нас было четыре командира полка. Первый — Лапочкин — участник войны в Испании, он умер от болезни еще до начала войны. Второй — фамилию не припомню, он совсем недолго был…

— Может быть, подполковник Сорокин?

Да, да, Сорокин. В первые дни войны вылетел на разведку на той первой в полку «пешке», что первые налеты «пережила», и не вернулся. Кто-то даже предположил, что к немцам перелетел. Но каких только слухов тогда не было…

Третьим был майор Белый. Он вместе с экипажем (штурман Красноперов, а стрелка не помню) пропал без вести. По крайней мере, в полк не вернулся. (Коллеги сообщили нам, что после войны Д. Ф. Белый проживал в Подмосковье.)

И, наконец, Палий, командир, с которым наш полк закончил войну, наш комэск-5.

Кого еще сохранила память. Мои коллеги — механики по приборам: Гаврилов, Шевелев (он успел до войны химический институт закончить, но призвали в армию), Волков. Оружейники: Седунов Иосиф, Беляков, Павленко, Иванов Константин, Кляйкин — из Мордовии. Вот мы с ним на фото — в Буденновске на переформировании — невеселые. Москаев Иван — моторист, Епихин — укладчик парашютов, Усенко — писарь, Лившиц Даниил — инженер по радио, Моденов — капитан, инженер по оборудованию. Они все начали войну с первого дня и прошли все четыре года.

— Было ли предчувствие Победы?

Пожалуй, нет. Все как обычно. Тяжелые бои, много работы у технического состава. И вдруг… Победа!!!

С О. А. Филипповым беседовали Игорь Жидов, Алексей Валяев-Зайцев

Поделиться: