Одна ковидная история

23 ноября 2021 г.  |   Мария Затонская

Потеря вдохновения для художника сродни кастрации. Потому что только оно позволяет ему наполнять мир собой. А без этого мир пуст, он молчит, и душа человека молчит, и эта тишина невыносима. Так случилось, когда со мной случился ковид

***

Я проснулась утром сама собой, со своим мотыльковым кружением в голове, эта мыслишка, та мыслишка, они спутываются, как нити — целый день впереди, чтобы их распутать, привычное дело. И тут на меня что-то упало. Накрыло с головой.

Температура поднялась резко, мгновенно застучало тело тысячами молоточков, и, кроме как лечь, стало невозможно сделать хоть что-нибудь. Вызвали врача, сделали мазок, и начинало становиться ясно, что ближайшее время я буду в прострации.

Каждый день начинался с борьбы с головной болью, пересохшим за ночь горлом и опухшим носом. Между сеансами этой борьбы — бытовуха: готовка, уборка, стирка. Она давалась легко. Многое давалось легко, если оно не затрачивало интеллектуальных ресурсов.

Когда же нужно было подумать какую-то мысль, в голове не шевелилось ничего, как в пустой комнате. В которой и окна, и двери заперты. Воздуха нет.

Мы втроём, карантинные, сонные, играли в лото, в домино, в уно. Смотрели фильмы и тут же засыпали под них. Хотелось сделать хоть что-то, пока усталость снова не упадёт и не умыкнёт интерес к чему-либо, кроме сна.

— Когда я болела, — рассказывает Женька, — самое трудное было не выходить из дома, не видеться с друзьями. И только мне пришёл отрицательный тест, я давай всем названивать и назначать встречи — изголодалась по общению!

Диалог с собой — это ведь тоже общение. И я изголодалась именно по нему. По этому сладкому чувству, когда вокруг всё оживает и наполняется смыслом. Когда от случайно брошенного слова рождается целая теория, которую потом смакуешь, как будто перекидываешь языком ягодную карамель из одной щеки в другую. Много-много сока, и чем дальше, тем больше.

***

Почему так страшит писателя белый лист? Смотришь на него: он огромен, уродлив. Уродлив, потому что на нём нет ни строчки, ни тени того заветного дыхания, которое существует во всём вокруг. Дышит на плите кастрюля с куриным супом, дышат шторы, надуваясь, как паруса, зимним сквозняком. Даже обои дышат! Шутка ли — но в каждой поре флизелиновой кожи можно угадать значение. Может быть, это сота сюрреалистического улея, тем более что обои имеют желтоватый оттенок. И только белый лист — воплощённая бездыханность.

Он — даже не зима, ведь в зиме множество росчерков: вот ворона выскочила из перепутанных чёрных веток, машина проехала, оставив свежую колею в заметённом дворе. А на белом листе ни штриха, ни обломка веточки, ни крохотного блика.

Его можно наполнить только собой. А себя — хватит ли? Потому — сидит писатель и боится. Но делать нечего, пора за работу…
Вот и у Михаила Пришвина в моей любимой книжке «Дорога к другу», читаю:

«Л. вышла из машины и скрылась в лесу, а я в ожидании ее возвращения облокотился о машину и постарался почувствовать прекрасный солнечный вечер в лесу. Но как я ни всматривался в эти стволы леса, освещенные пятнами пронзительных вечерних лучей, я видел только красивость леса без всякого содержания.

И вдруг я понял, что содержание художественного произведения определяется только поведением самого художника, что содержание есть сам художник, есть собственная душа, заключенная в форму".

Киваю невидимому Пришвину: как хорошо сказано! Без художника (без всего его, окончательно и без остатка) — один только белый лист вместо произведения, одна только смерть и страх.

Михаил Михайлович, уже ставший мне другом, продолжает:

«Мне вспомнилось, что у какого-то французского художника, у Коро или Милле, я видел когда-то этот лес, любовался им, но мне самому он был чужд.

… Но вдруг выпорхнула и вспыхнула в лучах вечерних и острых стайка певчих птиц, начинающих перелет свой в теплые края, и лес стал для меня живым, как будто эта стайка вылетела из собственной души, и этот лес стал виденьем птиц, совершающих перелет свой осенний в теплые края, и эти птицы были моя душа, и их перелет на юг было мое поведение, образующее картину осеннего леса, пронзенного лучами вечернего солнца".

***

И однажды у меня пропала температура, и ушла заложенность носа. Я вышла на балкон и вдохнула ноябрь. В жирном пятне фонаря кружились пухлые снежинки. Двор запорошило, и пахло морозными яблоками. И я вдруг увидела, наконец: какой красивый мир!
Я вспомнила её, эту полноту бытия, из которой мы появляемся и которая навсегда заключена в нас.

Наверное, мы часто скучаем по себе. Растерянные, опустошённые, и не из-за ковида, а так, в суете, хаосе, между делом. А когда, наконец, обретаем — как меняется мир!

Потому что он — это мы. Когда в нас много нас — как много мира в мире! Он искрится жизнью, он переполнен звёздами, у него одного только будущее впереди.

OzMWD0nNiz.jpg

3 Поделиться: