Узнаю в этих случайных лицах

26 января 2021 г.  |   Мария Затонская

Кажется, после праздников всё окончательно проснулось. Особенно снег. По нему скачут набухшие галки. Он пухло падает соседу на лысину, пока тот задумчиво ждёт у подъезда жену.

Мы можем ходить теперь в театр (с ограничением по количеству зрителей), в Художественную галерею (с тем же ограничением), кружки работают, школы. Но привычка опасаться, сторониться осталась. И какое бы ни случилось теперь открытое, даже массовое (заветное слово!) мероприятие, мы будем радоваться слишком, истерично, окончательно, движимые страхом скорой его отмены.

Тётя Вера сказала, что привыкла к одиночеству, оно будто стало иметь форму её квартиры. В него иногда заходят друзья, родные, селят горшки с цветами, тортики, смех. Хорошо, когда они садятся на этот диван на кухне, на котором и я сейчас растянулась. Напротив холодильника с магнитиками из Анапы, Турции, всяких литературных фестивалей. Люди, которые пьют чай с мятой в самом центре её одиночества, не знают о нём — думают просто, что находятся в таком-то доме на такой-то улице, за столом у окна. Я читаю ей Александра Блока:

«Мы всюду. Мы нигде. Идем,
И зимний ветер нам навстречу.
В церквах и в сумерках и днем
Поет и задувает свечи.
И часто кажется — вдали,
У темных стен, у поворота,
Где мы пропели и прошли,
Еще поет и ходит Кто-то…».

Она кивает — тоже «Кого-то» чувствует. Мне думается, в одиночестве «его» лучше слышно, но вот Блок пишет: «Мы»… «Всюду», «нигде». Что же это значит, среди людей больше бога? Счастья, истины, смысла? Любое из этого подойдёт.

В один из январских заснеженных дней я стояла в очереди на горку на Лыжной базе. Длинный аккуратный мальчик лет 12-ти передо мной разговаривал с мамой, поправляя куртку. Я выхватила из его речи лишь кусочек:

— А вот как это рассматривать относительно вопроса любви — интересно! — живо заметил он, продолжая ранее начатую мысль.
Мне запомнился этот ребёнок. Я представила, что он действительно так серьёзно задумывается о любви, о важном. Что он читает много книг и, наверное, уже носит очки в школе. Обязательно надевает костюм, учится на одни пятёрки. И вырастет хорошим человеком.
— Давай последний раз, — слышу я голос его мамы, переминающейся с ноги на ногу, — я замёрзла.
— Конечно! — сразу соглашается сын.

Пока отовсюду доносится детский смех, визги, молодые люди усаживаются на ватрушки паровозиком, лес чернеет вдали — я размышляю о том, почему мне стало так хорошо. От веры. В Человека, а точнее, в человеческое, к которому я так неожиданно и точно прикоснулась. О котором так радостно замечталась.

А потом был снегопад. Он шёл так долго, что утром машины превратились в сугробы. Те, что уже сумели выкопаться, медленно шуршали по снежной каше. Я ехала по улице Победы, солнечная точка горела с туманного неба, была рассеянной, но неизбывно яркой, серебрились отсветы на снегу. На обочину высыпали люди с лопатами, щётки стряхивали снег с автомобилей, и отовсюду чувствовалось движение, труд, свет. Сегодняшние соседи по парковке переговариваются, смеются, ребёнок шершавой варежкой «помогает» очистить капот.

— Представляю, как ты убирала шваброй снег из-под машины, — хохочет с пассажирского сиденья тётя Вера.
— А что, очень даже удобно было, — отвечаю. — Ну, если что, у мужиков бы из третьего подъезда спросила лопату, они как раз рядом орудовали.

И я подумала тогда: как здорово, что выпал снег. Теперь мы все вместе. И я узнаю в этих случайных лицах то изначальное, что принадлежит нам всем и делает нас родными, и потому — счастливыми. Человечность.

1_mk_nsH4SH14 (1).jpg

0 Поделиться: